Готфрид Бенн и Ольга Татаринова

На первой презентации альманаха "Кипарисовый Ларец" Болычев прочел перевод, который мне безумно понравился сам по себе, независимо от оригинала. Могу сказать честно относительно переводов, что меня это чувство посещает достаточно редко.

Tag, der den Sommer endet Tag, der den Sommer endet Herz, dem das Zeichen fiel: die Flammen sind versendet, die Fluten und das Spiel. Die Bilder werden blasser, entrücken sich der Zeit, wohl spiegelt sie noch ein Wasser, doch auch dies Wasser ist weit. Du hast eine Schlacht erfahren, trägst noch ihr Stürmen, ihr Fliehn, indessen die Schwärme, die Scharen, die Heere weiter ziehn. Rosen- und Waffenspanner, Pfeile und Flammen weit -: die Zeichen sinken, die Banner -: Unwiederbringlichkeit (1936)

ДЕНЬ ОКОНЧАНИЯ ЛЕТА День окончания лета -- поданный сердцу знак: убыло страсти и света, пьянящий азарт иссяк. Лица, пейзажи и даты смешались во мгле, и поток, их отражавший когда-то, ныне уже далек. Битвы ты знал упоенье, в сердце жив ее взлет, но полки с подкрепленьем ушли далеко вперед. Розы, лук арбалета, звон тетивы и злость -- все далеко, все лета невозвратимость. Ольга Татаринова

Пауль Целан

В дополнение к предыдущему посту о "Фуге смерти" Пауля Целана, представляю вашему вниманию четыре его стихотворения с моими подстрочниками (ни в коем случае не переводами).

Schwarze Flocken Schnee ist gefallen, lichtlos. Ein Mond ist es schon oder zwei, dass der Herbst unter mönchischer Kutte Botschaft brachte auch mir, ein Blatt aus ukrainischen Halden; „Denk, dass es wintert auch hier, zum tausendstenmal nun im Land, wo der breiteste Strom fließt: Jaakobs himmlisches Blut, benedeiet von Äxten… O Eis von unirdischer Röte – es watet ihr Hetman mit allem Troß in die finsternden Sonnen…Kind, ach ein Tuch, mich zu hüllen darein, wenn es blinket von Helmen, wenn die Scholle, die rosige, birst, wenn schneeig stäubt das Gebein deines Vaters, unter den Hufen zerknirscht das Lied von der Zeder… Ein Tuch, ein Tüchlein nur schmal, dass ich wahre nun, da zu weinen du lernst, mir zur Seite die Enge der Welt, die nie grünt, mein Kind, deinem Kinde!“ Blutete, Mutter, der Herbst mir hinweg, brannte der Schnee mich: sucht ich mein Herz, daß es weine, fand ich den Hauch, ach des Sommers, war er wie du. Kam mir die Träne. Webt ich das Tüchlein.

Черные хлопья Снег выпал, беспросветный. Месяц уже или два, как осень под монашеской рясой известие принесла мне, листочек с украинских холмов: «Вообрази, что здесь тоже наступает зима, в тысячный раз сейчас, в стране, где широкая река течет: Иакова небесная кровь, благословленная топорами… О, лед неземной красоты – шагает Гетман со всей бандой в закатных солнцах. Дитя, ах, платок мне, чтобы укутаться, когда сверкают шлемами, когда розовая глыба трещит, когда снежный рассыпается скелет твоего отца, под копытами раздавливается песнь о кедрах… Платок, платочек лишь узкий, чтобы я хранил теперь, когда плакать ты учишься, рядом с собой тесноту мира, что никогда не зазеленеет, мое дитя, для твоего ребенка!»  Кровоточила, Мама, осень с меня, обжигал снег меня: искал я свое сердце, чтобы оно плакало, находил я дыхание, ах, лета того, было оно как ты. Приходила ко мне слеза. Ткал я платочек. *Стихотворение написано в середине 44 года, когда Целан узнал о смерти своих родителей в концлагере.

Петр Чаадаев

"В Москве, - говаривал Чаадаев, - каждого иностранца водят смотреть большую пушку и большой колокол. Пушку, из которой стрелять нельзя, и колокол, который свалился прежде, чем звонил. Удивительный город, в котором достопримечательности отличаются нелепостью; или, может, этот большой колокол без языка- гаероглиф, выражающий эту огромную немую страну, которую заселяет племя, назвавшее себя славянами, как будто удивляясь, что имеет слово человеческое".

Из романа Александра Герцена "Былое и думы"